💫«Лучшее чувство юмора у Бога»: искусство, которое совсем не чуждо Челябинску

Однако есть и те, кто опасается бывать на подобных мероприятиях в непростой период пандемии. Именно для вас «Наш Челябинск» подготовил интервью с директором музея Станиславом Ткаченко, в котором вы сможете найти интересную информацию о выставке, а также погрузиться в невероятный и загадочный мир искусства, который, как оказалось, очень тесно связан с Челябинском. #74 

- Выставка Третьяковской галереи – одно из самых популярных событий в Челябинске за последнее время. А какие выставки вообще привлекают челябинцев?

- Я считаю, что выставка Третьяковской галереи точно входит в топ-5 событий Челябинской области. Выставки из Третьяковской галереи, из Русского музея, из Эрмитажа, из любого серьезного большого музея – это всегда важное событие. Что касается нашей выставки: мы ее очень долго готовили, вместе с сотрудниками галереи тщательно подошли к отбору произведений, долгое время уточнялся состав выставки, нам хотелось, чтобы посетителям было интересно, чтобы они хотели вернуться и рассказать о выставке своим друзьям, родственникам, знакомым. Потому что личное впечатление, как показывает опыт, очень важно. Когда человек выходит из музея наполненный эмоциями, радостью, красотой, ответами на важные для него вопросы, ему хочется этим поделиться. И поскольку это всегда носит личностно окрашенный характер, то это, пожалуй, лучше любой рекламы.

- А по каким критериям отбирались картины для выставки?

- Российский зритель очень любит пейзаж. Мне сложно сказать, насколько это исключительно российский феномен, но какая-то тяга к красоте природы в наших зрителях очевидна. Хотя, казалось бы, природа вокруг, можно сесть на машину и через полчаса оказаться в лесу, можно сесть на троллейбус и через пятнадцать минут бродить по парку Гагарина. Незадолго до открытия выставки я так и сделал – поехал пройтись по парку. И я увидел там золотую осень, почти такую же, как у Остроухова. Вообще вопрос соотношения реальности и искусства очень интересен: зачем надо смотреть на картину, если можно выйти на природу? Я думаю, что он находится в той же плоскости, что и вопрос «зачем вообще нужно искусство?». Художник, создавая картину, соединяет многие состояния, то есть это некий интеграл. Это не просто одно мгновение, как на фотографии, а сумма состояний, их синтез. Художественный образ всегда собирателен, в нем – концентрация наших представлений, представлений художника о чем-либо. И русские мастера умели передать через пейзаж русскую душу и характер.

- А если говорить о художниках?

- Первая пятерка художников-пейзажистов России известна. Не все из этой пятерки представлены у нас на выставке, но у нас есть Левитан, который, по моему мнению, является русским пейзажистом «номер один». Никто до Левитана, и никто после Левитана не умел таким образом передать настроение, эмоции и чувства, изображая абсолютно простые пейзажи. У нас представлена его «Весна. Большая вода». Этот пейзаж есть в школьных учебниках истории и русской литературы. И ведь ничего особенного на этой картине не изображено, но, когда смотришь на нее, твое состояние меняется. Это именно то воздействие искусства, ради которого стоит посещать художественные выставки. Вообще я считаю, что в первую очередь в музей стоит идти именно за эмоциями. Хотя, если ты знаешь, что происходило с Исааком Ильичом Левитаном, когда он писал эту картину, знаешь, что он был тяжело болен, знаешь, что картина эта, оказывается, была написана всего за три года до его смерти… Восприятие меняется. У нас на выставке есть Шишкин, значение которого для русского искусства сложно переоценить, поскольку Шишкин любил и знал природу. Он приходил в лес и рисовал веточки, иголочки, камешки, воспитывал в себе знание и понимание природы через внимательное изучение. Это абсолютно другой подход к пейзажу. Кроме того, у нас на выставке есть замечательные пейзажи Саврасова и Корзухина.

- А каким образом выстроена композиция выставки?

- В данном случае, самое главное – это то, что пейзаж дополняет жанровые картины, поскольку основная идея выставки – показать сюжеты из русского быта. Пейзаж занимает около десяти процентов. Мы поняли, что его необходимо добавить, поскольку рассказ о русской жизни без пейзажа невозможен. Наша главная задача – показать, что русский характер и тогда (вторая половина XIX века), и сейчас имеет много общего. Художники-передвижники солируют на выставке. Взгляд на передвижников сейчас отличается от взгляда на эти же картины, допустим, в советское время. Тогда звучало понятие «критический реализм» и считалось, что эти художники работали именно в этом направлении, высмеивали пороки общества. Сами художники от этого не отказывались, говоря, что хотят показывать жизнь такой, какая она есть. Но даже в вещах, где описаны страдания людей, есть луч света. Удивительная способность большого художника – оставлять надежду, обозначать присутствие Бога. В таких картинах есть и сопереживание, и возможность улыбнуться благодаря ироническим нотам. Трагикомичность, которая свойственна русской культуре и искусству. То, что раньше называли «критическим реализмом», сейчас бы я назвал «сатирическим реализмом».

- Я немного не понимаю, как трагикомичность может соотносится с самим смыслом слова «Бог».

- А мне кажется, что вполне сочетается, ведь лучшее чувство юмора - у Бога. Это абсолютно точно: лучшее чувство юмора даже не у ушедшего Михаила Михайловича Жванецкого, а именно у Бога. Это отдельная большая тема, но я всегда с невероятным удовольствием обнаруживаю проявление чувства юмора Всевышнего… Для работы музея и организации выставок вообще очень важно понять, что волнует людей сейчас. Если удается организовать выставку так, чтобы она отвечала на вопросы, которые волнуют людей сейчас, то на нее приходят люди.

- Я часто общаюсь с коренными челябинцами и с людьми, которые гостят в нашем городе, и многие из них, к сожалению, считают, что южноуральская столица очень далека от темы искусства в принципе. Челябинск считают «городом заводов и противогазов». Как избавиться от этих стереотипов?

- Печально осознавать, но с одной стороны это стереотипы, а с другой стороны – есть факты, есть непростая история челябинской культуры. Много есть разных обстоятельств, тем более сейчас, в открытом мире, где мы не имеем права никого останавливать и говорить: «Ты родился в Челябинске. Хочешь писать картины? Молодец, но пиши их в Челябинске». Миграция существует во всех странах. То же искусство художников-передвижников. Оно тоже начиналось не с провинции, а с Санкт-Петербурга и Москвы. Это было всегда, и это будет всегда. В этом отношении ничего особенного с Челябинском, как и с другими городами, не происходит. Но в то же время мы начинаем сравнивать. Здесь появляется зависть и неадекватность. Потому что с одной стороны можно сравнивать Челябинск и Екатеринбург, но это сравнение неуместно, потому что история, геополитические и экономические процессы разные. Сравнивать нужно сравнимое: мы же не можем сравнить Шишкина и Левитана. Я сам родился и всю жизнь живу в Челябинске и мне бы очень хотелось, чтобы люди, которые здесь живут, старались изменить этот город к лучшему, потому что, конечно, творческие события, новые художники, музеи и галереи – это то, в чем Челябинск испытывает дефицит. Что можно сделать? Нужно сделать так, чтобы люди, которые хотят заниматься творчеством, которые хотят заниматься коллекционированием (потому что музеи рождаются на основе коллекций), которые хотят работать в музеях, чувствовали себя комфортно в городе и хотели бы здесь жить.

- И как осуществить этот прекрасный план?

- Это комплекс мероприятий. Потому что мы, опять же, не можем сравнивать музейную жизнь США и России: в Америке распространено частное инвестирование, а в России и странах Европы данная сфера финансируется, в первую очередь, государством. Музеи – это очень дорого. За время пандемии многое поменялось: в Америке музеи продают картины, увольняют сотрудников. У нас за счет бюджетного финансирования таких деструктивных процессов не происходит. Мы можем сколько угодно говорить о том, что нам мало денег, но ведь, честно говоря, денег всем мало. Когда я был на музейной стажировке во Франции, нам жаловались в Лувре, что не хватает денег на закупку картин. В то же время я считаю, что государство должно проявлять больше инициативы и смелости. Не может в городе-миллионнике быть два государственных музея. В этом случае да, можно повернуть голову и посмотреть на Екатеринбург, где двадцать с лишним музеев. Музеи должны быть разными, их должно быть много. И люди, видя, что появляются новые музеи, театры, концертные залы, начнут понимать, что в жизни есть не только магазин «Пятерочка» и «Леруа Мерлен» (возможно, самое посещаемое место в Челябинске), и что кроме ремонта и высадки помидоров в жизни есть еще радости нематериального свойства. За последний десяток лет материальная часть жизни вообще стала для нас чрезмерно важна. Я очень опасался за посещаемость выставки и приятно удивлен тем количеством людей, которые к нам приходят.

- Если бы у вас был выбор привезти в Челябинск выставку, состоящую из пяти любых произведений искусства, то что бы это было?

- Вопрос, на который ответить невозможно. Существуют так называемые невозможные геометрические фигуры, которые на бумаге можно нарисовать, а в реальности их воссоздать. Мауриц Эшер как раз изображал такие фигуры на своих работах. Не знаю, честно говоря. С одной стороны, я понимаю, что нужно назвать «Джоконду», ведь, наверное, самую известную картину в истории мирового искусства все должны увидеть. С другой стороны, я очень люблю Модильяни, хотя не уверен, будет ли он интересен широкой публике в Челябинске. Сложно сказать, потому что это произведения из разных эпох и стилей. Мне бы очень хотелось (и мы даже делали попытку, и это было возможно, но сорвалось из-за пандемии) привезти три Мадонны, одна из которых выполнена Сандро Боттичелли.

- Неужели оригиналы?

- Да, это такой серьезный проект по линии «Россия – Италия». У меня даже несколько снов было на эту тему. После встречи с картинами Боттичелли и Леонардо, ты понимаешь, что ничего совершеннее в искусстве не может уже появиться. Поэтому собрать выставку, конечно, сложно. Не знаю, захотела бы «Джоконда» находиться рядом с одним из женских портретов Модильяни. Я очень люблю импрессионистов, и, конечно, любой Моне и Ренуар – это совершенное чудо. Люблю Зинаиду Серебрякову, выставка которой, кстати, была в Челябинске в 70-е годы. Долго вообще могу говорить о своих пристрастиях, поэтому сложно ответить на вопрос касательно выставки.

- А как думаете, в чем вообще главная проблема культурного развития Челябинска?

- В России, в том числе в провинции, есть огромное количество талантливых людей. И я понимаю центростремительные процессы, но нужно вылезать из кожи вон, чтобы создать условия для возвращения молодежи после учебы на малую Родину. Я согласен с тем же Артемием Лебедевым, который говорит, что, будь он правительстве, то, в первую очередь, занялся бы привлечением людей из-за границы в Россию на работу. Выпускники наших лучших челябинских лицеев, к примеру, уезжают учиться в Москву, в Санкт-Петербург или за границу. И почти никто из них не возвращается. Сложно создать условия, но этим необходимо заниматься! Очень обидно, что у нас не звонят лучшим выпускникам, которые уехали учиться, из мэрии, из университетов, и не предлагают работу и выгодные условия. И это касается и художников. Самые талантливые и энергичные из студентов и выпускников нашего художественного училища уезжают для продолжения образования и не возвращаются.

- Что же тогда нужно сделать, чтобы они вернулись?

- Нужно создать условия для комфортной работы, у них должны быть хорошие мастерские, выставки, государственные заказы. На росписи, на монументальную живопись, на создание картин для интерьеров. Ну ведь должны на стенах школ, больниц, других учреждений не календари и постеры висеть, а картины. Если талантливой молодежи нужно помочь с жильем, значит надо помогать с жильем. Приложить максимум усилий, чтобы эти ребята сюда возвращались, иначе текущая художественная жизнь канет в небытие… При этом, даже в случае самого негативного сценария, Музей будет жить, в какой-то момент нам построят новое здание. Хотелось бы, конечно, чтобы это при моей жизни случилось, но …. В любом случае, рано или поздно, построят. На ближайшие 50 лет у музея работы предостаточно. Более того, я считаю, что актуальной художественной жизнью, в том числе вопросами дизайна городской среды, должны заниматься профессионалы. Те, кто говорят: «я возьму и начну рисовать» или «я не искусствовед, но знаю, как выбрать эскиз для росписи стены в подземном переходе» - это, конечно, здорово. Если Бог вложил в вас столько же таланта, сколько в Марка Шагала, который особенно нигде не учился, или как в Павла Михайловича Третьякова, который природным чутьем отбирал шедевры для своей коллекции, тогда да, успеха вам. Но гениев - единицы, а остальным 99,99% нужно учиться. Ты должен узнать, что такое рисунок, что такое композиция, и что такое цвет, а вот потом можешь рисовать черные квадраты и белые треугольники.

- Неоднозначный, но актуальный для Челябинска вопрос. Как вы относитесь к андеграунду?

- Меня смущает, что у нас сейчас такое время, когда использование понятий и терминов носит такой легкий характер. Недавно приходили журналисты и спрашивали про росписи в церкви Александра Невского. Звучал термин «Васнецовская школа», хотя у Виктора Михайловича Васнецова не было никакой школы, он вообще нигде не преподавал. Это были мастера из Шадринска, которые по репродукциям воспроизводили его росписи в храмах. У каждого понятия есть определенное наполнение. Андеграунд – это неофициальное искусство, термин появился в советское время, и речь шла о неофициальном, запретном, протестном искусстве. Сейчас никто ничего не запрещает. В каком-то смысле получается (я не говорю о конкретных людях) паразитирование на понятии «андеграунда», нонконформизма и так далее. Хотя, как жили и работали неофициальные советские художники – тоже тема далеко неоднозначная. Не надо думать, что они умирали от голода в подворотнях и обменивали свои великие картины на корочку хлеба. Все было не так катастрофично. Большинство делали официальные заказы, а потом писали что-то, не подходившее под рамки идеологии. Да, были явные протестные вещи – вспомним ту же бульдозерную выставку в Москве. Но все было не так уж жестко. От кого художник, который творит в сфере андеграунда, должен скрываться сейчас? Мне это не особо понятно. Некоторые просто надевают эту протестную маску.

- А вы готовы принимать новых художников?

- Мне много раз говорили, что мы не хотим кого-то пускать в музей. Я не хочу? Я повторял и буду повторять: я мечтаю, чтобы открылась дверь и в музей зашел молодой человек и показал такие работы, чтобы мы посмотрели и сказали: «Это серьезно, это новый художник, и это по-настоящему». Поэтому этот разговор носит абстрактный характер, так как неясно, кто, кого и куда не пускает. Я знаю ребят, которые занимаются выставками, показывают современное искусство. Та же Светлана Шляпникова – куратор галереи «Окно». Она самоотверженно много лет со знанием дела показывает современное искусство и не отказывает авторам, чьи работы считает интересными и актуальными. Именно с ее подачи выставлялись в музее, в в-последующем, поступили в наше собрание работы Клима Пашнина, оригинального и глубокого художника, к сожалению, рано ушедшего из жизни. В том же отеле «Арбат» ребята делают выставки, я захожу и смотрю. Поэтому я не вижу проблем для самореализации. Так что «андеграунд» - это использование понятия для привлечения внимания.

- А что думаете насчет стрит-арта?

- Тоже тема очень интересная. К примеру, фестиваль, который недавно проходил и те работы, которые появились на Университетской набережной. Я не большой поклонник граффити, но с удивлением обнаружил, что это очень даже хорошо. А почему? Да потому что профессионалы делали. Люди, которые понимают, что такое монументальное искусство. Чтобы работа была выполнена качественно, человек должен разбираться в том, что он делает.

- Пять лет до 2020 и пять лет после. Что уже было сделано и что только планируется?

- Что касается того, что уже было сделано. За прошедшие пять лет у нас было много чудесных выставок: к примеру, выставка из Центрального музея истории религии «Небесное – земное» (одна из самых больших привозных выставок, почти 200 экспонатов), выставки из Русского музея, выставка из Третьяковской галереи, посвященная натюрморту. А если говорить о целях… У каждого из нас существует своя миссия. То, ради чего мы находимся в этом конкретном месте, в это конкретное время. Если соединить и обобщить цели и задачи, можно понять – какова эта миссия. Конечно, от выставок получают радость сотрудники музея, и я очень радуюсь, но самое главное (то, ради чего я пришел в музей и работаю) – это изменение жизни музея или проще говоря, строительство нового музея. Главное, что произошло за эти пять лет – в сознании руководителей города и области сформировалось определенное понимание и убежденность в том, что Челябинску нужен современный художественный музей. Потому что нынешний музей маленький, сотрудникам и посетителям, и экспонатам тесно. Нужно создать комфортные условия для произведений искусства, для сотрудников и для посетителей. Нашему музею стало тесно уже давно, и мы экспонируем только 4% от наших фондов. В органах власти уже давно не спрашивают: «А зачем новый музей?». Все понимают, зачем. Потому что на сегодняшний день мы делаем значительно меньше для области и города, чем могли бы делать. Только из-за того, что у нас нет достаточной площади. Ведь для того, чтобы сохранить произведение искусства, нужно выполнять очень много требований. Современный музей похож на сложную лабораторию. Разница только в том, что в лабораторию не ходят тысячи людей, а в музей – ходят. Поэтому да, я надеюсь, что в ближайшие пять лет это реализуется, и у нас появится новый современный музей, который не только позволит решить внутримузейные проблемы, но и наполнит новым звучанием и новыми смыслами жизнь в городе и регионе.